Шансон

На бывшей Новой нынче снегопад
И дверь на входе снегом замело
И нет следов, один полночный мрак
Как будто здесь давно всё вымерло

На военной машине мы подъедем с Серёгой.
Он не будет сигналить, чтоб услышала мать.
Хлопнет дверью кабины после долгой дороги.
Он не будет сигналить, чтоб услышала мать.

Влекут народ к себе юга
На золотые берега
Где можно целый день лежать
И кверху задом загорать

Как только солнце скроется за горизонт,
Как только ветер стихнет в роще нашей,
По улице пройду и напою музон,
Жемчужный мне его исполнил Саша.

Я рад, что проживаю не в Париже, с Бродвеем я нисколько не знаком.
До бывшей «Новой» мне гораздо ближе, чем в Монте-Карло шлёпать босиком.
До Ротмистрова ближе и намного, до «Правды» там совсем рукой подать.
И каждый местный скажет: «Слава богу, милиция под носом - благодать».

Без перспективы, без добра, я в Тверь въезжаю со двора, как говорится, исключительно по блату.
Я на Гагарина коптел, пока следак вшивый корпел, но я твердил, что я ни в чём не виноватый.
Мы брали кассу в Волочке, а завалились на торчке, и то, на понт Кадета взяли - раскололся.
Ему припомню всё сполна, ещё настанут времена, о, кабы знать, что среди нас стукач найдётся!

Новый год, порядки новые колючей проволокой наш лагерь обнесен
И все глядят на нас глаза суровые и каждый знает, что на гибель обречен.
И все глядят на нас глаза суровые и каждый знает, что на гибель обречен.
Ах, милая, зачем унылая зачем с презрением, так смотришь на меня?

Сколько разных информации каждый день - экзэкуций всяких, теней на плетень:
Там кого-то оскорбят при всем честном, здесь орут до полуночи под окном.
А калининцам про всё бы это знать - в нашей прессе невозможно всё писать,
Да к тому же ведь о разной ерунде: кто забрал, кого забрали, как и где.

Возле леса слышны стоны, буйный возглас: «Вошь ядрёный!», неприличные рыданья, завыванья на мужчин,
Лепет женский, причитанья и сплошные обзыванья, вследствие гнусного обмана сплошь без выгодных причин.
Нынче май, ну а в апреле беспробудное веселье: Маша втюрилась по уши, ночь гуляя напролёт,
Но любимый и желанный предал их любовь обману, испарился с продавщицей, а у Маши уж живот!

Отчего весь день смеюсь и куда-то тороплюсь? Отчего сегодня я поддал?
Просто баба выгнала - да ничего обидного: я ведь даже не переживал.
Мало ль, что случается, да только всё кончается. Только этих баб хоть пруд пруди:
Рыжие и белые, сочные и зрелые, шпильки, змейки, бляшки, бигуди.

Отпусти меня, начальник, слышь, отпусти,
А случилось так - и сам не рад.
Я ж её мочил по ревности,
С Колькой вон побился об заклад.

Стало так грустно вдруг,
Лишь снег и луна за окном.
Звонит мне как-то друг:
«Приезжай, посидим, попьем».

Погибают пацаны утром солнечным, когда все вокруг живет, пробуждается,
Когда как слеза роса струйкой тонкою по траве и по цветам разливается,
Когда птицы запоют песни звонкие и влюбленные, проснувшись, целуются,
Погибают пацаны утром солнечным, когда все рассветом любуются.

Я пишу, губами строчки трогаю, и пока приеду мысленно домой
Самой близкою - окольною - дорогою, я приеду на карете за тобой.
Я внесу тебе овеянные свежестью твои самые любимые цветы,
Подарю тебе стихи и в тишине спою, позабыв дела солдатской суеты.

Не дыши на меня и не сдавливай грудь; я устал и обмяк и чуть-чуть,
Только самую малость хочу отдохнуть от скандалов твоих, от друзей-забулдыг, перегаров пропитых и прочих синюх и ханыг.
И от дыма табачного белая тюль отдаёт желтизной.
И засалена дверь, как руками берутся, когда сюда прутся толпой.

Ты нежно гладишь тёплою рукой
Письмо моё последнее к тебе
Письмо моё, нечастое, домой
И думаешь, наверно, о судьбе

Мама, мама, прости, я себя загубил
Свою молодость, под ноги бросил
Я, как в детстве, тебя, по - щенячьи, любил
А под старость, по - волчьи, забросил

Чую, Коля, бабы - просто лярвы! Странно, но покою не дает
Мысль, что опять я с нею лягу,- и в башке сплошной круговорот.
Пригуби стаканчик, посоветуй,- сбегать ли еще на Силикат?
Да, Колян, какое нынче лето,- в Перемерках все друзья сидят.

После третьей ходки вот беда
Нервным стал я и не по годам
Всё по кичам, шизнякам да сшибал рога быкам
Да Магаданской вилкой по шнифтам

А по весне моя душа летает на закате дня,
Над белой церковью кружа, зовет за облака меня,
Туман над озером плывет, а сердце аж заходится,
Зовет душа меня, зовет, а мне сто граммов хочется,

Знал он, что ограду лишь поставите… Принесёте в дом ему цветы…
Я стою на перепутье памяти у холодной мраморной плиты.
Сон не сон, а у театра плакали зрители премьеры и конца.
А в толпе вампиры с вурдалаками пели лишь для «красного словца».

Я пел под гитару а ты в этот миг по карманам
И руки по локти да пусто до самого дна
Я пропустил через горло глаток окоянной
Сплюнул с призреньем и рявкнул жыви мол одна

А мне так не хочется долго глядеть
На этот чужой горизонт…
Палящее солнце зашло за мечеть,
В Россию уехал Кобзон.

Как Малюта сын Скуратов бил по морде мужиков.
Правый ты иль виноватый - не уйдёшь без синяков.
На Орджанке у торгошки те же самые дела:
Бич бича помял немножко - их милиция взяла.

Ах, скажите, где вы это взяли?
То, что на столе так вкусно пахнет
Ах, гостей дождёмся мы едва ли
Ах, давай под это водки трахнем

Ректор кашлял в кулак, крепко тужился, делал вид, что вниманья заслуживал,
Графином бренчал - не с похмелья ли, а?- да, ему нынче не до веселия!
Со студентами - нервы струнами,- флюс - декан его часто подтрунивал…
Что чесать язык - дело прошлое,- а намедни его огорошили.

Я брёл по осенней дороге домой
Под взглядом неоновых ламп
И в сумерках ели тянулись за мной
Пушистыми тенями лап

Прокурору зелёному - слава (слава)
А Лёха в городе в бесте сидит
Есть у Лёхи вино и есть лярвы (шалавы)
И покушать большой аппетит

Пусти меня ты, мама, пусти меня, родная!
Пусти, ведь мне идти пора!
В «Лазурном» шум и песни, и там братва гуляет
И не мешают мусора

Ты, каждым ранним утром просыпаясь, в улыбке расплываешься, быть может.
Эпитетом скажу я, дорогая: ты на Марину Влади не похожа.
И сам я не Высоцкий и не Ножкин, блатному миру вовсе неизвестен.
Ты мне сказала как-то: «Мой хороший, твой голос необуздан, но прелестен».

Сколько лет отсчитала история, и из них вряд ли можно учесть
Комсомольский значок бутафорией, - значит, повод для ордена есть.
Мы сквозь штормы прошли и ненастия, сняли баржи с российской мели.
Мы разруху разрушили начисто и на ней показуху ввели.

Ну, кто бы знал, что это мент ведь он был в штатском
А Ося зарядил, не разобрав в пылу
И не успел он по карманам разобраться
У развалившегося дяди на полу

Сердце девичье верило - сбудется
В жизни счастья настанет пора
Но не думала Роза, что влюбится
По уши в молодого вора!

Потерев ладонью по не бритому лицу
Глядя как подкатывает волга
Сплюнув сигаретку вышел Витька на крыльцо
С чувствами исполнениго долга

Деревья в белых полушалках
Объяты все январским сном,
А у меня в косынке алой
Горит рябина под окном.

Тишину разрушая, как будто набат, с громким криком: «Ура!» - прёт на «Зимний» солдат.
И испуганы лица дрожащих отпевших господ.
Господа юнкера, ваше время прошло. Ваш престол и оплот навсегда замело.
Время нынче диктует свободный российский народ.

А в Париже ночь на крыше
Опускается и тише
Тише звук аккордеона
Затихает шансонье

Ну, вот так, ожидая меня в этот вечер, ты не спишь и торопишь вечерний звонок,
Но не знаешь, что наша не сбудется встреча: я сорвался, и на год добавили срок.
На часах стрелки встретились - било двенадцать. Ты всё ждёшь и чем дольше, тем больше грустишь.
Накрахмалена скатерть, еды - мне на год обожраться, и вино, и салфетки, и ты ждёшь - не спишь.

Если вы по культуре томитесь и солидности ищет душа,
Вечерком по Слободке пройдитесь, там вас встретят мои кореша.
Они вас так культурно ограбят, так застенчиво влезут в карман,
Так душевно без шапки оставят, иль пардон и гоп-стоп, дребадан.

Взяв бутылку русской водки, я спешил к пустому скверу
Скоро надо на работу, я не прямо, я к примеру
Я ж работаю на даче тёти Кати - управдома
Не работать, так иначе Катя выгонит из дома

Намедни утром зырил телевизор, да и заснул. И снится вещий сон,
Как будто мы, старуха, взяли визу, да и махнули в город Вашингтон.
Свои в шмотье обтрёпанные лапти я скидывал, напялил сапоги.
Хоть мне сказали: «Старую оставьте», - но я тебя взял авансом, за долги.

Происшествие в Элисте скоро будет и у нас,
Если заболеет СПИДом в нашей зоне пидарас.
Половина ж наших зэков до звонка не досидит,
Потому как в фонотеку вдруг залезет этот СПИД.

Я не сплю. Я вижу, как гаснут звёзды, сгорая в ночи.
Ты далеко, ты дальше, чем эти звёзды, ты так далеко.
Но звучит в тишине ночной старая песня,
И так нежно зовёт с собой туда, где мы вместе.

Как только ты мимо прошла, сразу меня пленила –
Я понял тогда, что ты навсегда сердце моё разбила.
И сразу в тот первый миг, забыв обо всём на свете,
Лишь только тебя безумно любя, я видел на всей планете.

Лишь тот узнает всё блаженство жизни
Кто сам у края пропасти стоял
Кто как слепой, опасностей не видел
Споткнулся, и чуть всё не потерял

Розы с острыми шипами
Рвал я голыми руками
Только для тебя.
Я один в ночном подъезде

Травы зелёные, небо приятное,
И надо мною синева необъятная,
Только лишь ветер колышет зеленую гладь.
Мы безответные, взглядом приметные

Старик прошамкал громко: «Ап!» - и Зеля испарился, и вмиг за тридевять земель нежданно очутился.
В какой эпохе, строй какой? У леса на опушке изба стоит с одной ногой,- все, как поведал Пушкин.
И Зеля крикнул с пьяных глаз, оземь ногой ударил: «Вертись, изба, ко мне тотчас,- Меня-то вы не ждали!»
А из избы в ответ слова, какие редко слышим… так, обстановка такова: там был Калиныч с Мишкой.

Трутся возле бюста, пьяными глазами жрут,
Называют Лялей, прижимают ближе, зная, что потом уйдут.
На такси увозят до утра куда-то, в общую кладут кровать,
Ты глаза отводишь, будто виновата что устала, хочешь спать.

Тверь в мягких сумерках спала, во сне ей было что смотреть. Ой!
Когда закончены дела, не грех собраться и попеть.
Черкасс с женою Светкой, бочтарь с чужой брюнеткой, Её с Германии привёз себе Липон,
Японец с пистолетом, а Телеш с Яшей-греком под пиво слушают альбом «Жиган-лимон».